Когда несколько лет назад слегка ошарашенный степенью сходства процессов (субъектов, механизма, последствий) криминализации в Венесуэле, России, Мексике, я отметился текстом в "Свободной мысли" (1), тема коррупции, организованной преступности и т.д. уже была достаточно популярной. И модной. И в России, и по всем азимутам за ее пределами.

Дело было не только во впечатляющих цифрах (2), в тотальности разграбления России и других стран, но прежде всего в том, что впервые в XX в. процессы криминализации предстали как некая общемировая (и нарастающая) тенденция исторического развития; как глобальная озабоченность; как "проблема № 2" в Латинской Америке и Евразии (СНГ), в странах Средиземноморья и Тропической Африки, в царстве дальневосточных “драконов” и т.д. Даже там, на Западе, где она до 90-х годов вообще не воспринималась как структурная проблема (Германия, Бенилюкс, Канада). Даже в тех странах, где она, напротив, испокон веков составляла неотъемлемую часть национального бытия, национальной традиции и культуры (Италия, Россия, Мексика, Турция, Япония, Филиппины и т.д.) (3).

В 1992-1996 гг. коррупция и преступность стали предметом региональных и межрегиональных встреч и конференций, речей в ООН, центральным вопросом избирательных и иных политических кампаний (в зависимость от которых ставились судьбы национальных и межнациональных сообществ). По обвинению в коррупции, в незаконном присвоении денег снимались, судились и осуждались президенты, вице-президенты и экс-президенты, премьер-министры - действующие и прежние, лидеры военно-политических блоков и гигантских экономических группировок. Это происходило в десятках стран четырех континентов. Исключение составила та из них, которую коррупция разложила настолько, что бороться с ней уже было некому. Страна, элиты которой слегка опоздав к началу "Великой жратвы", за какие-нибудь два-три года вновь оказались “впереди планеты всей” - по части беззастенчивого разграбления богатств, созданных трудом многих поколений людей...

Впрочем, о российской ситуации немного позже.

Так или иначе, уже в середине 90-х годов становилось все более ощутимым, что в новом своем качестве (и количестве) глобальный коррупционно-криминализационный процесс, кристаллизация клептократии стали явлением образующего порядка. Закономерным спутником и порождением "птицы-тройки" определяющих процессов современной трансформации - перехода человечества к глобализированному, постиндустриальному обществу(4). Фразу о том, что "из термина уголовного права коррупция превратилась в категорию истмата", я слышал от венесуэльского марксиста уже в 1995 г. И в ту же пору участвовал в дискуссии о том, представляет ли собой "все это" специфическую черту переходного периода - или атрибут устойчивой системы структур, к которой совершается этот переход.

Отмечены ли последующие годы — последние годы XX в. — качественными сдвигами в развитии рассматриваемых процессов? В мире и в России?

Поскольку речь идет о глобальном измерении и о равнодействующей процесса, подобных сдвигов, на мой взгляд, не произошло. Те же масштабы проблемы, тот же уровень ее осознания... С одной стороны, мировой финансовый кризис 1997-1999 г. и его последствия (в первую очередь в Индонезии, но также и в России, Венесуэле, Нигерии, Эквадоре) вновь показали все значение фактора коррупции на современном этапе мирового экономического и - за пределами России - политического развития.

С учетом всех этих векторов глобального процесса равнодействующая его проходит, думается, там же, что и три года назад. Новое качество пока не проступает.

Проявления этого "нового качества" многообразны. Это и широчайший, почти общенациональный консенсус, достигнутый летом 1999 г.(6) в вопросе о месте коррупции в российском "антиразвитии" (и подобный же консенсус в глобальном масштабе): сама нынешняя предельная тривиальность темы в целом — и каждого из ее аспектов. Это и установленная тотальность, "поголовность" (включающая верхушку пирамиды власти) вовлечения правящих и господствующих групп в операцию "Великий хапок". И продолжающаяся в условиях нового, четвертого по счету ограбления большинства - политическая пассивность этого большинства, контраст (реакции населения на финансовый и социальный крах) между ситуациями 1998 г. в России и Индонезии. И даже достигнутая широта, "энциклопедичность" художественного отражения процесса криминализации в стране ("Охота на Изюбря" Ю. Латыниной, последние повести Н.С. Леонова и др.). По всем этим направлениям события 1997-1999 гг. (разборки олигархов, "дела" Чубайса, Березовского, Семьи, скандал вокруг Ю. Скуратова), неправдоподобная, взаимообусловливающая пассивность населения и власти перед лицом кризиса и коррупции, сама тождественность формулировок в бесчисленных текстах "на тему" - и обозначили новый рубеж криминальной инволюции в России.

Таким образом, три явления, вынесенные в заголовок моей статьи 1996-1997 гг., достаточно четко обособились в пространстве: коррупция развивается как глобальный процесс; криминализация выступает как судьба и проклятие всего "не-Запада", а клептократия предстает как главная характеристика, "привилегия" большинства стран СНГ. Россия вновь "ушла в отрыв". Объективный - вопреки ламентациям неопатриотов. В данном вопросе, думается, говорить о "западной практике двойного стандарта" сегодня не приходится - в отличие от дня вчерашнего, когда новому режиму и новому строю в России прощалось все за его антикоммунизм.

Все сказанное не отвечает пока на вопрос об исторических корнях феномена. Откуда все-таки взялось то новое измерение, которое приобрели воистину допотопные процессы (криминализации и коррупции) в ситуации перехода человечества к компьютеризированному, постиндустриальному, глобализированному обществу?

Причины и механизм этого парадокса предельно схематически видятся следующим образом.

Во-первых, в 80-90-е годы изменилось отношение общества к данной проблеме, ее восприятие. И конец "холодной войны", и свержение диктатур, и "дезэтатизация" общественного бытия и сознания выдвинули на первый план проблемы, ранее как бы затененные, воспринимавшиеся как бытовые - или "естественное состояние дел". Можно не сомневаться, что уже один "поход против государства" - особенно осуществляемый справа, от имени Рынка, вызвал бы к жизни антикоррупционные выступления.

Во-вторых (и это главное), масштабы и удельный вес феномена выросли в эти десятилетия объективно, если можно так выразиться - в абсолютном выражении. И не только в бывших странах квазисоциализма.

Объясняется же этот процесс абсолютного роста теневой экономики, коррупции госаппарата и криминализации общества четырьмя-пятью главными факторами.

Во-первых, инерцией тенденций этатистского пятидесятилетия (переход количества в качество); последним расширением — и быстрым загниванием этатистских структур в 70-е годы. Особенно в "третьем" и "втором" мирах. Особенно - в странах нефте- и наркобизнеса и устойчивой традиции клиентельных отношений.

Во-вторых (другой парадокс!), последующим переломом этатистской тенденции, наступлением рыночных отношений в 80-90-е годы. Рассматривавшееся либералами - да и частью демократов - как направленное против коррупции "сокращение государства", отступление "доминирующего этатизма", падение авторитарных режимов, открытость обществ "всем ветрам" - уже через десять лет имели своим результатом общее усиление процессов криминализации. И там, где бюрократия в основном сохранила свои позиции, и там, где рынок реально потеснил и "сжал" государство.

Конечно, свою роль при этом сыграла инерция прежних навыков, ожиданий, запросов в ситуации, когда те уже не могли реализоваться прежними способами (отсюда рост взяточничества, поборов, "растащиловки", уличной преступности - но и неформальной экономики).

Все же главным двигателем криминализации последних десятилетий стало само наступательное внедрение рыночных отношений в структуры загнивающего и социально-ущербного этатизма. Главным субъектом этих отношений оказывалось все то же чиновничество; главным инструментом - приватизация, взятки, прямое расхищение и субсидии; главным объектом — бывшая госсобственность, бюджет, льготы. Вокруг приватизации (собственности и служб) и деятельности банков чиновник и бизнесмен ("клепто-капиталист") встречались (иногда - разбирались) с крестными отцами мафии, "черной экономики".

В том же, криминализирующем направлении воздействовали и сдвиги, происходившие (особенно в странах вчерашнего "второго мира") в массовом сознании, рыночная ломка ценностной системы людей. Ситуация всеобщей - и нормативной - меркантилизации бытия в условиях социальной поляризации и отсутствия правового государства становилась питательной почвой криминализации сознания (и дальнейшей криминализации бытия, разумеется). Механизм и детали этого процесса нам слишком хорошо известны...

Так, в условиях общей слабости гражданского общества пространство, оставленное (реально или формально) легальными структурами государства (госсектора и т.д.), занималось в основном не цивилизованным, а мафиозно-коррупционным рынком. Преступность и коммерция этатизировались, "этатистские" структуры коммерциализировались, бизнес перемещался в "тень", клептократия занимала место "этакратии".

В иной форме и в меньших масштабах параллельные процессы протекали и на Западе. Здесь этатистские механизмы демонтировались или трансформировались прежде всего под "напором" извне: национально-укорененное гражданское общество оказалось бессильным перед лицом процессов глобализации. Именно они стали вторым - после инерции и надлома этатизма и наступления рынка (в экономике, политике и массовом сознании) - фактором современной криминализации общества.

В отличие от процессов интеграции и даже транснационализации в 50-70-е годы, глобализация приняла "всесферный" и, главное, практически нерегулируемый (государством, границами, национальным законодательством) характер. При этом первыми к новым возможностям (в том числе и техническим) приспособились финансовые структуры (ТНБ) - и организованная преступность - с наркобизнесом в авангарде.

Сочетание меркантилизации, глобализации и отставания институциональной сферы процесса открыло невиданные возможности перед коррупционно-криминальным комплексом. Возможности, умноженные информационным характером новой технико-экономической парадигмы и цивилизации.

И здесь, думается, "третий мотор" процесса. По многим направлениям, прямо и косвенно, информатизация, компьютеризация и прочие атрибуты постиндустриализма оказались совместимыми с криминализацией, а подчас и прямо благоприятствующими ей.

Каковы промежуточные (к концу столетия) итоги - поздне- и постэтатистской криминализации?

Самая опасная криминализирующая тенденция Перехода (общая Западу с полупериферией и частью "глубокой периферии") - социальной сегрегации, дезинтеграции национального общества — пока нигде здесь не утвердилась как доминирующая. Вместе с тем в кратко- и среднесрочной перспективе именно Запад может и наибольшей мере выиграть от процессов глобальной институционализации. Особенно если та пойдет на основе "балканского (1999) варианта".

Эта ситуация — сдерживания, частичной нейтрализации криминала (в ожидании решения главных социально-политических проблем Перехода) - не характерна для обществ "не-Запада". Во-первых, потому, что "болезнь" является здесь эндемичной, устойчиво базирующейся на социально-культурной традиции; не воспринимается — до определенных (Венесуэла, Индонезия, Нигерия) пределов и вне определенных комбинаций - как абсолютное зло. Во-вторых, экспансия криминала, коррупции и, особенно, теневой экономики в определенном смысле носит здесь функциональный характер. Не только "серая экономика", информализация труда и т.д., но и уличная преступность и даже наркобизнес могут рассматриваться и как реакция самосохранения перед лицом негативных последствий и проекций нынешнего "глобального прогресса" (рост безработицы, ослабление государства, сельскохозяйственный и финансовый кризисы и т.д.).

Речь идет здесь о постоянно самовоспроизводящемся процессе: об отношениях криминализации, пропитывающих общество, взаимодействующих и соперничающих с иными, сравнимыми - по силе - тенденциями. Причем противостояние криминализации идет в основном "сверху и сбоку ® вниз", а коррупции - и "снизу ® вверх" Иначе говоря, в этой, большей части мира экспансия криминально-коррупционных процессов (прежде всего в сферах, покинутых легальной государственностью) - при одновременном нарастающем воздействии глобализации и продолжающемся подъеме антиавторитарных настроений (9) и движений — привела к ситуации "динамического равновесия" тенденций и логик развития ("рыночной" и "криминальной") (10) В то время как "Запад" - как целостность - продолжает развиваться в основном по единой логике рынка (вопреки значительному расширению криминальных ниш)...

И, наконец, третий тип исторической ситуации, возникшей в ходе "криминального наступления конца XX века", демонстрируют, по-видимому, Россия (включая или исключая Чечню), большинство иных стран СНГ. Это — территория "великой криминальной революции", поступательное развитие которой, как мы видели, продолжается. Происходящее здесь можно рассматривать как экстремальное выражение глобальной тенденции, чему способствуют как гигантские масштабы криминально перераспределяемой собственности (и - частично - власти), так и специфический характер правящих и господствующих групп и, наконец, беспрецедентная пассивность ограбленных масс. "Количество" тут давно, бесспорно (и многократно) переросло в качество; нерасчлененность преступного, преступающего (законы) конгломерата, клептократизация власти, да и общества здесь не тенденция, а реальность, определяющая главное русло общественной эволюции, действия практически всех ее субъектов. "Феномен трех К" представляет собой здесь самое историческое поле, внутри которого развивается общество.

Иных (обладающих иной логикой) тенденций общественной эволюции - или инволюции; факторов общественной жизни, реально ограничивающих воздействие "феномена трех К" на ход событий, - в России попросту не обнаруживается (11). Не только сам "Великий хапок", "передел, обернувшийся беспределом", но и элементы политического плюрализма, "борьба" населения за выживание (не говоря уже о приспособлении), вся производственная деятельность, конфронтация элит и этносов и т.д. - все и вся пропитано духом и логикой криминализации (12). Антисистемными - особенно с учетом функциональной, компенсирующей роли криминализации в постсоветском, псевдокапиталистическом обществе - выступают здесь действия. направленные против "феномена трех К". Потому и не было здесь за десятилетие ни громких процессов и смещений, ни массовых выступлений, мишенью которых была бы коррупция. И, напротив, не раз убирались политики, изолировались группы и т.д., пытавшиеся сделать что-либо в этом плане. Отсюда и та "скандализированность" правящей элиты - а отчасти и оппозиционных групп - разоблачениями 1999 г.: воистину подрыв основ. А раз за разом "кидаемый" народ - мужественно безмолвствует (что, как уже отмечалось, особо бросается в глаза на индонезийско-венесуэльском фоне...). Или прямо приемлет преемственность криминальной власти и практики (выборы и рейтинги конца 1999 г.)

Десятки иных факторов исторического и конъюнктурного (текущего) порядка - от авторитарного характера власти до специфики системы цен - лишь увеличивали возможности и аппетит "прихватизаторов", гарантировали безнаказанность, величину и "мобильность" (перекачку вовне) "прибыли"...

Будущее развертывающейся экспансии криминала зависит от нескольких глобальных и межрегиональных (те "миры", о которых только что говорилось) процессов; от нескольких системообразующих решений, которые пока, на рубеже тысячелетий, остаются неизвестными.

В зависимости от ответов на эти и им подобные, вопросы формируются различные сценарии будущего. В одном - глобальные структуры "мафии" (транснациональной мафии - ТНМ) представляют собой стабильную и даже главную угрозу институционализированному - в рамках той или иной альтернативы - глобальному (демократическому или элитарному) сообществу. В другом - речь идет об изолированных криминальных группах, бросающих вызов этому сообществу, опираясь на новые, открывающиеся возможности научно-технического развития (герои фантастических триллеров; чеченский вариант и т.п.). В третьем - маловероятный вариант - мир в целом пространственно раскалывается на "Царства" Закона и Криминала. Еще в одном — кристаллизация государств и обществ симбиоза, где государственная (или "местная") власть полностью перейдет в руки легализованных криминальных структур. И т.п.

В рамках этих "решений Перехода" (в значительной мере коррелирующих друг с другом) судьбы "феномена трех К", по-видимому, сложатся по-разному - в каждой из тех трех сред, о которых шла речь выше.

На Западе рыночное постиндустриальное развитие в условиях примата гражданского общества и демократии участия, скорее всего, позволит вернуть криминально-коррупционный комплекс в его прежнюю (по размерам) нишу (здесь в полной мере смогут быть использованы новейшие средства контроля). Или вообще уничтожить его как "внутреннее" структурное образование; проблема сведется тогда к усилиям педагогики, здравоохранения и, главное, к урегулированию ситуации в рамках глобального сообщества.

Другими словами, на Западе при утверждении в первые десятилетия века тенденции безальтернативного и повсеместного постиндустриально-либерального прогресса (а 1а Фукуяма) - "экспансия трех К" обречена - и останется в учебниках по истории как "атрибут переходного этапа". Если же развитие устремится здесь (на этапе затянувшегося перехода — или уже на почве относительно устойчивой системы структур, к которой этот переход совершается) в русло нарастающей поляризации или станет равнодействующей альтернативных его вариантов, то почти наверняка эта экспансия продолжится. И в этом случае вновь Россия "покажет" (уже показывает) другим обществам, кое-что - и довольно существенное "из их эвентуального будущего".

Феномен ККК в этом случае выступит как глобальная тенденция, объективно противостоящая проекту иерархизированного, глобального олигополистического сообщества (союзник националистических и т.п. тенденций) - либо его "младшим партнером" - в рамках субмоделей социального и регионального апартеидов. Либо в роли дополнительного - а то и основного - антагониста левой, основанной на дедентрализованном гражданском обществе модели...

Наибольшей же объективная альтернативность судеб криминализации останется в странах, где процесс этот принял тотальный характер, в сложившихся клептократиях российского типа. Здесь конгломерат "Трех К" сегодня выступает как суррогат и государства, и рынка, и—в значительной мере — гражданского общества. При этом неразрывность псевдогосударства, псевдорынка и псевдогражданского общества, отсутствие каких-либо реальных ограничителей процесса, сочетание торопливости местных стервятников и объективной длительности процесса "раздела и передела” придают ситуации оттенок безнадежности.

Национальное богатство пожирается кланами, вгрызающимися в него "сверху" (высшие эшелоны власти, олигархия), "сбоку" (чиновничество, организованная преступность) и "снизу" (преступность неорганизованная плюс неплательщики налогов и т.п.). При этом число вывезенных за границу (и функционирующих там) десятков миллиардов долларов растет - как цифры на счетчике - с каждым месяцем. Этот процесс - раздела, поглощения и переваривания (за рубежами) добычи века - сохраняет, как уже говорилось, свой поступательный характер. Уже очевидна -всем - иллюзорность надежд, что из окукливающейся гусеницы криминализации появится на свет - в этих условиях - "нормальное общество". (Возможным реальным "следующим" этапом станет окончательная регионализация клептократии.)

Вместе с тем, выступая в постсоветском пространстве как "компенсаторы", обеспечивающие функционирование реально возникающего социума, его структурные связи и т.д., процессы криминализации блокируют развитие иных, более цивилизованных вариантов развития, стерилизуют или деформируют соответствующие тенденции. И внутренние экономико-технические (от высоких технологий до реального развития капитализма на базе неформального сектора). И внутренние же - политические (преодолевающие процессы разложения государства, умерщвления элементов демократии - и атомизации населения). И связанные с конструктивным цивилизирующим воздействием глобализации (а они существуют - наряду с ...). Связывать же обуздание криминализации со сменой поколений — не приходится: результаты опросов общественного мнения слишком красноречивы.

Обо всем этом сказано и написано столько, что трудно отделаться от видения российского пространства XXI в. как "прорехи на человечестве".

Тенденция противостоящего характера основана на трех китах: во-первых, на конечности разграбляемого национального богатства. Во-вторых (и в связи с этим и с нарастающей угрозой самому национальному существованию), на инстинкте самосохранения людей - и, в частности, того их поколения, которое придет на смену нынешней молодежи. В-третьих, на объективной трудности институционализации и стабилизации клептократического общества. И, наконец, уже в более долгосрочной и альтернативной перспективе - с несовместимостью устойчивой клептократии с демократическими и солидаристскими вариантами глобального развития...

Реализация этих возможностей будет зависеть - в кратко- и среднесрочной перспективе - от формирования, единства, действий отсутствующих пока в России субъектов иного развития.

В противном случае стране (да и другим странам СНГ) предстоит оплатить очередной вариант "тотального проекта". И надеяться на "хитрость лисы-истории"; на то, что грустная участь воплощенных в жизнь утопий 1917 и 1991 гг. постигнет (и по возможности - быстро) антиутопию начала XXI века...

(2) Типа: 400-500 млрд. долл. как годовой оборот мирового наркобизнеса;

30% (Латинская Америка, Африка); 40% (Россия); 50% (другие республики СНГ) как доля теневой экономики в ВНП:

600-700 млрд. выручки за нефть и газ, сомнительно растраченных за четверть века (госаппаратом) лишь в трех странах мира.

И т.д. И т.п.

(5) См. повестку дня октябрьской (1999) конференции министров стран "восьмерки".

(6) С конца лета 1999 г. - по мере развития "Рашенгейта" и обретения коррупционными скандалами непосредственно антипрезидентской направленности - в "верхах" и части их интеллигентской обслуги усилились голоса, отрицающие эту российскую специфику, обвиняющие "Запад" в "раздувании проблемы", практике "двойного стандарта" и т.п. Что затем было интегрировано в операцию "Путин-Чечня-Путин".

(9) В странах, где авторитарные режимы удерживались у власти в последние десятилетия. Там, где коррупция разъедала режимы представительной демократии, направленные против нее движения принимают авторитарно-популистский оттенок.

(10) Что не означает равновесия структур - здесь определяющей выступает специфика национальных ситуаций (ср.: Синганур - и Филиппины, Уругвай - и Колумбия, Зимбабве - и Камерун и т.п.).

(11) Ни в экономической, ни в политической, ни в правовой, ни в культурно-психологической сферах.

(12) Можно до бесконечности цитировать на этот счет - в том числе авторов, принадлежащих к разным идеологиям и культурам.