Эмиль Паин

Трагические события на Дубровке значительно уменьшили и без того слабую готовность федеральной власти к переговорам хоть с какой-то частью чеченской вооруженной оппозиции. Слова президента: "Второго Хасавюрта не будет" - стали основой чеченской политики Кремля. В связи с этим стоит разобраться, был ли плох сам Хасавюртовский договор или плохи были политические условия, которые не дали ему реализоваться, а возможно, и то и другое?

Мне трудно защищать Хасавюртовские соглашения, поскольку я изначально считал их концептуальные основы неудовлетворительными и не раз писал об этом. Впрочем, и нынешняя огульная критика мне кажется противоестественной. Договор прекратил военные действия, спас множество человеческих жизней и в этом отношении не может быть оценен иначе как позитивное историческое событие.

Вместе с тем подписанный в Хасавюрте документ "Принципы определения основ взаимоотношений между Российской Федерацией и Чеченской республикой" (август 1996 г.) основ долгосрочного мира не заложил.

Первым условием договора между воюющими сторонами является признание того, что в конфликте "нет победителей и побежденных". Хасавюртовский договор такого ощущения не вызывал. Он был подписан под давлением одной стороны - чеченской, в условиях, когда чеченцы практически захватили Грозный и чувствовали себя победителями. У россиян же договор оставлял чувство поражения, которое затем было умело разожжено и растравлено. Эти настроения провоцировали стремление к реваншу.

Между тем всего лишь за несколько месяцев до Хасавюрта условия для принятия сбалансированного договора были неизмеримо более подходящими. Я в то время часто бывал в Чечне и могу заверить, что к началу 1996 г. люди там в большинстве своем рассуждали так: "Россия нас не победит, но и мы не победим большую Россию, поэтому с ней нужно договориться". Настроения общества не могли не повлиять на политиков. С готовностью к компромиссу приехал в Москву в мае 1996-го тогдашний лидер сепаратистов Зелимхан Яндарбиев и согласился на уступки, самые значительные с начала военных действий. Показательно, что московские соглашения были подписаны сторонами на бланке с Государственным Гербом России, что символически снимало основной предмет конфликта - вопрос о статусе Чечни.

Последовавшие за встречей в Кремле Назрановские соглашения предусматривали вывод войск из Чечни, но вывод, увязанный с демилитаризацией территории, контролируемой дудаевцами. В Хасавюртовских же соглашениях этот баланс был нарушен - армия в спешном порядке была выведена, а о том, что представляют собой неразоруженнные отряды "национальных освободителей", мы теперь хорошо знаем.

В Назрани удалось договориться о создании в Чечне коалиционного правительства, в которое на равных правах могли войти не только представители вооруженной оппозиции, но и других политических сил. Хасавюртовский же договор предоставлял всю полноту власти только боевикам.

Назрановские соглашения были нарушены федеральными силами сразу после назначения Александра Лебедя секретарем Совета безопасности.

Ни Хасавюртовский договор, ни последующие договоренности с Масхадовым не предусматривали механизмов контроля за расходованием средств, выделяемых на восстановление Чечни. Это позволяло их разворовывать (большей частью еще в Москве) или направлять на вооружение бандитов.

Огрехи Хасавюртовского договора стали заметны почти сразу же после его подписания. Однако федеральной властью ничего не было сделано для исправления ситуации, хотя окончательное соглашение с Чеченской республикой было подписано почти через год после Хасавюрта во время личной встречи Ельцина и Масхадова.

В начале 1997 г. сразу же после отстранения Лебедя меня впервые в новом качестве советника президента пригласили в Кремль на заседание в узком составе по определению новой политики в Чечне. Говорил я на том совещании примерно то же, но мои рассуждения никого не заинтересовали, хотя еще было время внести коррективы в эту политику, не прибегая к военной силе.

Все участники того заседания и сегодня живы и здоровы. Одни по-прежнему восседают на российском политическом Олимпе, другие ушли в отставку, третьи объявлены в международный розыск по подозрению в уголовных преступлениях. Вряд ли перечисление их фамилий может добавить что-либо существенное в мой анализ. Скажу лишь, что большинство присутствовавших вовсе не собиралось вносить какие-либо перемены в чеченскую политику - она их вполне устраивала, хотя и по разным причинам.

В том же году Ельцин на встрече с Масхадовым перед телекамерами произнес одну из знаменитейших своих тирад: "Черт его знает, куда подевались 800 млн. рублей, выделенные на восстановление Чечни". Напрасно президент поминал нечистую силу - буквально рядом с ним стояли люди, хорошо осведомленные, куда ушли эти деньги.

Неудачу Хасавюрта можно было бы списать на российскую расхлябанность в сочетании с коррупцией, если бы в другой стране не проявились процессы, во многом аналогичные хасавюртовскому.

Когда началась новая фаза израильско-палестинского конфликта, обнаружилось, что лидеры Палестинской автономии так же, как и лидеры полунезависимой Ичкерии, использовали годы мира вовсе не на экономическое и социальное развитие своего края, а на создание целостной и разветвленной инфраструктуры терроризма.

При сравнении внешне аналогичных процессов в Палестине и Чечне первая мысль, которая обычно приходит в голову российским или израильским обывателям, сводится к тому, что "все исламисты одинаковы: они все враждебны нашему цивилизованному миру, следовательно, с ними можно только воевать". Такого рода клише абсолютно симметричны тем, которые в ходу, скажем, у сторонников бен Ладена, толкующих об "извечной порочности иудео-христианского мира".

Не стоило бы и обращать внимания на стереотипы, плоды обычной ксенофобии, если бы они не были подхвачены прессой и освящены именами известных писателей и университетских профессоров. Что касается некоторых правителей, то для них бредовые идеи о столкновении цивилизаций и о заговоре мирового терроризма оказались и вовсе подарком судьбы, снимающим с них всякую ответственность за неспособность урегулировать конфликты.

Между тем именно политикам не стоило бы прикрываться мистическими идеями, их профессиональной обязанностью является анализ собственных ошибок. И если с этих позиций взглянуть на ситуацию в Чечне и Палестине, то можно заметить множество поучительных совпадений.

Не только чеченское, но и палестинское урегулирование было весьма доходным политическим бизнесом: трое его участников заработали нобелевские премии мира, политики выигрывали выборы, получали почетные посты. Участвуя в этом увлекательном процессе, им как-то не очень хотелось думать о будущем разоренных войной территорий и вжившихся в войну людей.

В обоих государствах политики заключали мирные договоры и на том успокаивались. Однако если люди годами развивали в себе чувство ненависти к врагу, то вряд ли можно ожидать, что сразу после подписания мирного договора они возлюбят врага своего. Если вся власть в мятежной провинции передавалась только лидерам вооруженной оппозиции, то трудно было надеяться, что те будут заинтересованы в развитии демократии. Если на таких территориях не создаются фабрики по производству булавок, то там непременно будут собирать "катюши". Нужно ли удивляться, что кривая вывела оба региона и к вооруженному сепаратизму, и к терроризму?

Итак, мирный договор является лишь первым шагом на пути долгосрочного мира. Если следом за ним не начинается весьма кропотливая работа по рекультивации политического ландшафта, разрушенного длительным вооруженным конфликтом, то даже самые продуманные договоры терпят неудачу. Как раз такой рекультивации не было проведено ни в Чечне, ни в Палестине, и виноваты в этом не только Арафат и Масхадов.

Признание того, что постконфликтная ситуация не может быть пущена на самотек, казалось бы, может служить аргументом в поддержку новых инициатив президента по "чеченизации" антитеррористической кампании, высказанных на встрече с группой чеченских бизнесменов и политиков.

По поводу этой "неожиданной" встречи наверняка будут много иронизировать. Уж очень она напоминает советские политические заготовки, когда по просьбе "группы товарищей" вводились войска в некоторые государства, запрещались книги крамольных писателей или начиналась борьба с алкоголизмом. Но я не об этом.

Важно, что Кремль осознал: без опоры на самих чеченцев проблемы Чеченской республики не решить. К сожалению, речь идет лишь о небольшой части чеченского общества, ставка делается на местную администрацию и милицию. Пока трудно сказать, что это: то ли власти находятся под влиянием иллюзии, то ли сознательно имитируют перемены в чеченской политике.

Как во время первой кампании, так сегодня в Чечне можно провести любую политическую акцию (референдум, выборы, перепись) строго по сценарию и указаниям режиссера. Но трудно ожидать от этих акций перемен позитивных. При нынешних настроениях в Чечне кажется маловероятным, что значительная часть ее молодежи вольется в чеченский ОМОН с искренним желанием воевать на стороне федералов. Зато можно поверить военным специалистам, утверждающим, что боевики попытаются использовать эти отряды для своей легализации и продолжения борьбы.

"Чеченизация" не позволит сократить военные потери среди российских военнослужащих, поскольку их роль неизбежно останется основной. Российские военные чеченской милиции не доверяют и согласны размежеваться с ней лишь по следующей схеме: "Зачистки проводим сами, а ответственность за них делим с вами".

"Чеченизация" - это старая стратегия в новой одежде. Если некто в Чечне представляет интересы федеральной власти и покрывает деяния команд по "зачисткам", то для ее населения не важно, как его называют: президент Чеченской республики, как Завгаев в первую войну, или представитель Президента России, как Кадыров ныне. Не существенно и то, носит ли он русскую фамилию или чеченскую. А уж для чеченских боевиков это и вовсе не имеет значения, поэтому чеченцев, представляющих российскую власть в Чечне, сегодня убивают и свои, и чужие.

"Чеченизация" не дает ответа на главный вопрос: "Как вытащить боевиков из окопов?".

"Второго Хасавюрта не будет". Можно согласиться с этим утверждением президента, если оно подразумевает отказ от повторения ошибок переговорного процесса августа 1996-го. Но если речь идет о полном отказе от переговоров с воюющей стороной по принципу "политический процесс отдельно, а война с терроризмом отдельно", то из этой затеи ничего не выйдет.

Сегодня никто не может отрицать: вооруженное сопротивление в Чечне носит массовый характер, рано или поздно с представителями именно воюющей части чеченцев придется вступить в переговоры. Разумеется, эти переговоры не должны закончиться передачей им всей власти. Однако о какой-то форме включения их в коалиционное правительство, как это было сделано в Назрановских соглашениях, наверняка говорить придется.